Я слышу знакомые звуки бальмонт

Константин Бальмонт

Звук. Тончайший звук, откуда ты со мной? Ты создан птицей? Я слышу гуд тяжелого шмеля, . Нет здесь — знакомых нам с детства — ромашек. С предложениями пишите.Контакты. Я слышу, знакомые звуки. Несутся в ночной тишине – Былые заснувшие муки. Они пробудили во мне. Я слышу. Бальмонт Константин Дмитриевич ([email protected]); Год: . Болото О, нищенская жизнь, без бурь, без ощущений, Холодный полумрак, без звуков, без огня. . Я слышу песни, смех, и восклицанья, Я вижу, как неровною тропой, . Знакомые причудливые тени, Создания любви и красоты.

Но это препятствие было преодолено: Разговор с родителями невесты о будущем у Бальмонта все же состоялся. Ему дали понять, что рассчитывать на приданое нечего, но было также сказано, что позволить дочери прозябять в нищете родители не могут. Поэт ответил, что очень рад этому: Действительно, то, к чему Катя привыкла в качестве карманных расходов, едва ли не превышало его годовой заработок.

Таким образом, словесный отказ в помощи был фактическим согласием помогать. Впоследствии это обстоятельство сыграло с поэтом злую шутку. За границей молодые жили в Париже, Биаррице, ездили в Париж и Кельн.

Бальмонт занимался изучением языков и литературы. Весной — летом г. А осенью, оставив жену в Париже, поэт отправился в Россию — готовить к изданию свой следующий сборник — "Тишина", вышедший в свет в январе г. В России его с нетерпением ждали два человека. Об одном Андреева говорит в своих воспоминаниях: Вообще к подобным признаниям Бальмонта надо относиться с осторожностью.

Для него каждый раз существовал только тот человек, к которому он обращался, весь остальной мир отступал на второй план, хотя то, что Брюсов был ему тогда близок, конечно, правда. Писал ему часто и ждал нетерпеливо его писем" Там. Но приезд Бальмонта в Москву кончился размолвкой, точнее даже трещиной в отношениях двух друзей.

Андреева дает объяснение на этот счет: Но утверждать не могу" Там. Трудно сказать, искренна ли Екатерина Алексеевна в этих своих словах. Между тем, и предшественницу свою, Л. Гарелину, и "преемницу", Е.

я слышу знакомые звуки бальмонт

Цветковскую, она, хоть и старается выдерживать объективный тон, рисует довольно темными красками. И глухо, почти непроницаемо молчит о том "романе", который занял наиболее видное место в творчестве Бальмонта — о его "поэтической дружбе" с поэтессой Миррой Лохвицкой.

Между тем, именно она была вторым человеком, нетерпеливо ждавшим возвращения Бальмонта из-за границы. Похоже, что именно из-за нее, а не из-за незаметной Иоанны Матвеевны, возникла трещина в дружбе двух "братьев", и, если принимать во внимание логику поэзии Бальмонта, то она — точнее, ее поэтический двойник — является не менее реальной, чем Андреева, кандидатурой на роль его "Сольвейг", или, скорее, его "Аннабель-Ли".

Мирра Александровна Лохвицкая была на два года моложе Бальмонта, и печататься начала позже, чем он, но тогда, в середине х гг. Ее поэтический дебют был исключительно удачным. Он вспоминал свое первое впечатление от ее стихов: Не менее ярким было и впечатление от самого автора: Природа наградила ее яркой южной красотой, экзотическое имя "Мирра" переделанное из обычного "Мария" очень шло к ее внешности.

я слышу знакомые звуки бальмонт

Мемуаристы, вспоминавшие Лохвицкую, в основном единодушны в своих восторгах. Его воспоминания о Лохвицкой столь же теплы, сколь неприязненны — воспоминания о Бальмонте. И ни он, ни Немирович-Данченко, ни родная сестра Лохвицкой, Н. Тэффи, ни слова не говорят о каких-то особых отношениях двух поэтов.

Кому-то в этот час чего-то жаль. Знакомые причудливые тени, Создания любви и красоты, И девственной, и женственной мечты, Их вызвал к жизни чистый нежный гений, Он дал им форму, краски, и черты. Не будь его, мы долго бы не знали Страданий женской любящей души, Ее заветных дум, немой печали, Лишь с ним для нас впервые прозвучали Те песни, что таилися в тиши. Он возмутил стоячих вод молчанье, Запросам тайным громкий дал ответ, Из тьмы он вывел женщину на свет, В широкий мир стремлений и сознанья, На путь живых восторгов, битв и бед.

Вот почему, с любовью вспоминая О том, кто удалился в мир иной, Пред кем зажегся светоч неземной, Здесь собралась толпа ему родная, С ним слившаяся мыслию одной: Сверкает над тобою Бессмертия нетленный чистый свет! В утренний час его рокот звончей. И вот уж одета В нерукотворные ткани из света, В поясе пышном из ярких лучей, Мчится Заря благовонного лета Из-за лесов и морей, Медлит на высях обрывистых гор, Смотрится в зеркало синих озер, Мчится Богиня Рассвета.

Следом за ней Легкой гирляндою эльфы несутся, Хором поют: Духи чумы Мы спешим, мы плывем На могучей волне, Незнакомы со сном, Но всегда с полусне. Слезы жен и детей Не заметит наш глаз, И где смерть для людей, Там отрада для. Нашей властью звучат Панихиды в церквах, В двери к людям стучат Смерть, и гибель, и страх. Между вешних листов, Символ сгибнувших сил, Миллионы крестов, Миллионы могил. Любо нежную мать Умертвить, погубить, Мы не можем ласкать, Не умеем любить.

В эти дни, как и встарь, Каждый миг, каждый час, Лучший дар на алтарь Жизнь приносит для. И спешим, и плывем Мы в ночной тишине, Незнакомы со сном, Но всегда в полусне.

Челн томленья Князю А. В берег бьется Чуждый чарам черный челн. Чуждый чистым чарам счастья, Челн томленья, челн тревог, Бросил берег, бьется с бурей, Ищет светлых снов чертог. Мчится взморьем, мчится морем, Отдаваясь воле волн. Месяц матовый взирает, Месяц горькой грусти полн. Челн томленья тьмой охвачен.

Буря воет в бездне вод. Ты, море странных снов, и звуков, и огней! Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений! Цветок Умер бедный цветок на груди у тебя, Он навеки поблек и завял, Но он умер тревожно и нежно любя, Он недаром страдал. Долго ждал он тебя на просторе полей, Целый день на груди красовался твоей, Как он пышно, как чудно, как ярок блистал, Он недаром любил и страдал.

Над нами повиснули складки алькова, За окнами полночь шептала невнятно, И было мне это так чуждо, так ново, И так несказанно, и так непонятно. И грезилось мне, что, прильнув к изголовью, Как в сказке, лежу я под райскою сенью, И призрачной был я исполнен любовью, И ты мне казалась воздушною тенью.

Два голоса Скользят стрижи в лазури неба чистой. Песня без слов Ландыши, лютики. Светлый свободный журчащий ручей. Шепотом, ропотом рощи полны.

Константин Бальмонт. Больше, чем любовь

Новый восторг воскресает для жителей Сказочной светлой свободной страны. Ветра вечернего вздох замирающий. Полной Луны переменчивый лик. Рабство Сонет Ты льнешь ко мне, как гибкая лоза, И все твои движения красивы, Твоих волос капризные извивы Пышнее, чем полночная гроза. Настолько же прекрасны, как и лживы, Глубокие спокойные глаза, Где искрится притворная слеза, Где видны сладострастные порывы.

Тот будет твой безвольный раб всегда, Кого ты отравила поцелуем, В нем прошлое погибнет без следа, В нем вечно будет жгучая вражда К тому, чем прежде был он так волнуем, К святыне, что погасла, как звезда. Кошмар Сонет В печальный миг, в печальный час ночной, В алькове пышном, полном аромата, Покоилась она передо мной, Дремотою изнеженной объята. И понял я, что мне уж нет возврата К прошедшему, к Лазури неземной: Незримыми немыми голосами Душа моя наполнилася вдруг От этих губ, от этих ног и рук.

Она во мне все чистое убила, Она меня к могиле привела. Забыв весь мир, забыв, что люди, братья, Томятся где-то там, во тьме, вдали, Я заключил в преступные объятья Тебя, злой дух, о, перл Земли.

Озарены больным сияньем лунным, Окутаны туманной полумглой, Подобно духам тьмы иль звукам струнным, Витаем мы меж Небом и Землей. Твой образ, то насмешливый, то милый, Мне грезится в каком-то смутном сне, Цветы любви сбирая над могилой, Я вижу, как ты гроб готовишь. Как мертвецу, мне чуждо все живое Но кто же ты, мой гений неземной, Во мне зажегший пламя роковое?

В твоей душе слились добро и зло Зачем твое дыханье огневое Меня сожгло? О, как прекрасна ты неотразимо, Как властна ты заставить все забыть! Ласточки Сонет Земля покрыта тьмой. Я в царстве чистых дум, живых очарований. На башне вдалеке протяжно полночь бьет, Час тайных встреч, любви, блаженства, и рыданий. Невольная в душе тоска растет, растет. Встает передо мной толпа воспоминаний, То вдруг отпрянет прочь, то вдруг опять прильнет К груди, исполненной несбыточных желаний.

В столице Свежий запах душистого сена мне напомнил далекие дни, Невозвратного светлого детства предо мной загорелись огни; Предо мною воскресло то время, когда мир я безгрешно любил, Когда не был еще человеком, но когда уже богом я.

Мне снятся родные луга, И звонкая песня косца, Зеленого сена стога, Веселье и смех без конца. Июльского дня красота, Зарница июльских ночей, И детского сердца мечта В сияньи нездешних лучей. Протяжное пенье стрекоз, Чуть слышные всплески реки, Роптание лип и берез, В полуночной тьме светляки.

И все, что в родной стороне Меня озарило на миг, Теперь пробудило во мне Печали певучий родник. Я мечтою ловил уходящие тени. Уходящие тени погасавшего дня, Я на башню всходил, и дрожали ступени, И дрожали ступени под ногой у. Он умел порой так повторить отдельно взятое слово, что в нем пробуждалась завораживающая сила.

Желая передать насыщенный зноем мир конквистадора-испанца стихотворение "Как испанец"Бальмонт заключает стихотворение по-своему смелыми и убедительными строками: Но и в час переддремотный, между скал родимых вновь, Я увижу солнце, солнце, солнце -- красное, как кровь. У Бальмонта редкостное обилие аллитераций. В "Камышах", например, инструментовка на глуховатое "ш": Бальмонт разработал многообразный, легкий и вместе красочный эпитет, ввел в широкое употребление такие существительные, как "светы", "сумраки", "дымы", "бездонности", "мимолетности".

Эпитеты он иногда как бы сращивает, удваивает и утраивает: Валерий Брюсов, на первых порах подпавший под обаяние Бальмонта, писал, что всех любителей поэзии Бальмонт влюбил "в свой звонко-певучий стих", что "равных Бальмонту в искусстве стиха в русской литературе не было". В дальнейшем оценки Брюсова были гораздо сдержанней, а сам Бальмонт горделиво заявлял в году: Я -- изысканность русской медлительной речи, Предо мною другие поэты -- предтечи, Я впервые открыл в этой речи уклоны, Перепевные, гневные, нежные звоны.

Необходимо отметить, что в словесно-музыкальных созвучьях Бальмонта, в его гипнотизирующих ритмах крылось одно, скорее негативное, свойство: Иннокентий Анненский сформулировал это масштабно: Новизна поэтических средств, которой гордился Бальмонт, была, конечно, относительной.

Структура стиха у Бальмонта осталась традиционной, и уже в лучшие, коронные его книги проникли риторика, наигранность, ложные красивости, навязчивое бряцание рифмами -- все то, что было потом названо "бальмонтовщиной". III "Я -- облачко, я -- ветерка дыханье" -- такие слова о себе произнес Бальмонт в начальной своей книге "Под северным небом". Поэт всю жизнь стремился быть верным этой ранней автохарактеристике.

Он твердил в стихах о том, что он волен в своих душевных движениях, как волен и в жизни, что он переменчив, как ветер, и неразделим с вечными стихиями. Альбатрос -- "над пустыней ночною морей" -- олицетворение безграничной свободы поэта. О, блаженство быть сильным, и гордым, и вечно свободным! А в минуту покорности и смирения -- в частном письме -- он опровергает себя: Я инструмент, по струнам которого проносится ветер Стоит заглянуть в нее, чтобы увидеть новые дали",-- утверждает.

Был в нем некий демонизм, было демонстративное подчинение стихии страстей. Поэт -- "полубог вдохновенный", "гений певучей мечты". Так осознавал себя Бальмонт, истый индивидуалист, эгоцентрик, как и большинство символистов, лишенных устойчивых социальных связей.

Он был стихиен во всем, стихиен и в творчестве. Прочитайте его миниатюру "Как я пишу стихи". Раз написанное он никогда больше не правил, не редактировал, считая, что первый порыв -- самый верный. Писал он беспрерывно, писал очень. Андреева рассказывала, как, увидя из окна квартиры едущий по улице воз сена, Бальмонт тут же создал стихотворение "В столице", как внезапно порождал у него законченные строфы звук дождевых капель, падающих с крыши.

Всегда будило его воображение, уводя куда-то в детство, летнее жужжание мухи или пчелы. Слава Бальмонта была шумной. Ему даже Чехов присылал письма, признаваясь, что он каждую новую книжку поэта читает с удовольствием и волнением. Бальмонт появлялся на эстраде бледный, зеленоглазый, гордо закинув свою голову с рыжими волосами, локонами спадавшими на плечи, с цветком орхидеи в петлице фрака.

Я буду ждать тебя мучительно, Я буду ждать тебя всегда, Ты манишь сладко-исключительно, Ты обещаешь навсегда,-- бросал Бальмонт в аудиторию, и она была заворожена и вместе с тем чуть шокирована такими строфами.

Илья Эренбург описывал в воспоминаниях, как читал свои стихи Бальмонт -- голосом "вдохновенным и высокомерным". Он говорил на многих языках, на всех с акцентом -- не с русским, а с бальмонтовским, особенно своеобразно он произносил звук "н" -- не то по-французски, не то по-польски. В стихах было много рифм с длинными "н" -- "священный", "вдохновенный", "презренный",-- и он их тянул с явным удовольствием".

Конечно, в манерах и поведении Бальмонта была и наигранность, поза баловня славы и успеха, но чаще проявлялась просто натура поэта. Такие чуткие люди, как Марина Цветаева или Максимилиан Волошин, утверждали, что Бальмонта нельзя было с кем-либо сравнивать или к кому-либо приравнивать. Он был непохож на первого встречного, на обычного человека в толпе; на него оглядывались даже на красочных и оживленных улицах Парижа.

Порой Бальмонт эпатировал публику, возбуждая шумные толки и как бы служа примером для футуристов. Известны курьезные случаи, когда Бальмонт ложился в Париже посреди мостовой, чтобы его переехал фиакр, или когда лунной ночью, в пальто и шляпе, с тростью в руках, входил, завороженный луной, по горло в пруд -- все стремясь испытать неведомые ощущения и описать их в стихах.

При всем своем показном высокомерии, тщеславии, фантастической влюбчивости, что вызывало у иных мемуаристов явную неприязнь к поэту, он отличался удивительной детскостью, был общителен и по-настоящему добр.

Встречавшаяся с Бальмонтом в самые трудные времена и в России и за границей Марина Цветаева свидетельствует, что Бальмонт мог отдать нуждающемуся свою "последнюю трубку, последнюю корку, последнее полено". Когда-то автору этих строк рассказывал советский переводчик Марк Талов, оказавшийся в двадцатых годах в Париже совершенно без средств и без связей, как, уходя из квартиры Бальмонта, куда он робко являлся с визитом -- как он нередко находил в кармане пальто деньги, тайком вложенные туда поэтом, который в ту пору и сам жил далеко не роскошно.

В поздние годы был пленен личностью и искусством композитора Сергея Прокофьева, с которым встречался во Франции. IV "В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией. Другие поэты или покорно следовали за ним, или, с большими усилиями, отстаивали свою самостоятельность от его подавляющего влияния". Так писал в году Валерий Брюсов, довольно точно определив хронологические рамки апогея поэта датами -- После книги "Только любовь" Бальмонт начинает повторять себя, неудачи идут у него одна за другой, а удачи становятся редкими.

Многие его поэтические приемы, вначале являвшиеся новшеством, повторялись и как бы набили оскомину. Блок возмущался тем, что аллитерация у Бальмонта вульгаризировалась; в бальмонтовских книгах все явственнее обозначалась бедность поэтического языка, обилие отвлеченностей, порой сухость.

Привычные бальмонтовские ритмы, упоенье звуком теснили смысл стиха.

cullalrdapic.tk: Бальмонт Константин Дмитриевич. Под северным небом

Оскудение таланта сказывалось и в однообразии и узости тематики. В отличие от Брюсова, Блока, Андрея Белого Бальмонт работал в уже привычном для него, освоенном круге мотивов, мыслей и образов.

С каким миропониманием Бальмонт начал писать, с таким он и остался поныне, отмечал в одной из своих статей Брюсов, полагая, что в годах творческий путь Бальмонта как бы уже завершился.

Жизнь, однако, показала, что дарование Бальмонта было далеко не исчерпано: Из русских писателей, современников Бальмонта, наверное, только Бунин может в какой-то мере соперничать с ним в размахе и масштабности путешествий. Бальмонт не бывал разве что в глубинах африканского материка или на Гималаях. Начало его путешествиям положила поездка в году в Скандинавию. В году вместе с Е. Андреевой он уезжает во Францию, знакомится со многими странами Западной Европы.

Еще в году, из Парижа, он был приглашен в Англию, в Оксфордский университет, где читал лекции о русской поэзии. А в январе года, отчалив из Лондона на английском корабле, он пересек океан и совершил кругосветное плавание, посетил Полинезию и Цейлон, Новую Зеландию и Мадагаскар, Австралию и Индию.

Но вот, возвратясь из грандиозного плавания года, он пишет в Россию, профессору Ф. Ничего для меня нет прекраснее и священнее. Верю в нее -- и жду". Мы не знаем, как мы снисходительны, терпеливы и деликатны. Я верю в Россию, я верю в самое светлое ее будущее". Тут и весенняя "Зарождающаяся жизнь", и "Ковыль", и "Скифы", и историческое сказанье "В глухие дни". Стихотворение "Безглагольность" долгое время было поистине знаменитым: Есть в русской природе усталая нежность, Безмолвная боль затаенной печали, Холодная высь, уходящие дали.

В марте года в Петербурге, на площади у Казанского собора, произошло событие, отразившееся на всей биографии Бальмонта.

Notturno (Я слышу, знакомые звуки…). Алексей Плещеев.

Огромная студенческая демонстрация, требовавшая отмены указа о сдаче студентов, замешанных в "беспорядках", в солдаты, была разогнана полицией и казаками, несколько демонстрантов было убито.

Среди участников демонстрации находились писатели, в частности М. Горький, подписавший вместе с другими литераторами письмо протеста против бесчинств полиции. Был на демонстрации и Бальмонт. Через десять дней, 14 марта, он выступил на литературном вечере в зале Городской думы и прочитал стихотворение "Маленький султан", изобличающее, в завуалированной форме, и режим террора в России, и самого царя Николая Второго.

То было в Турции, где совесть -- вещь пустая, Там царствует кулак, нагайка, ятаган, Два-три нуля, четыре негодяя И глупый маленький султан. Стихотворение сразу стали переписывать, передавать из рук в руки. В мае того же года его предполагал напечатать в газете "Искра" В. Бальмонту пришлось ответить за свою дерзкую сатиру. По постановлению "особого совещания" поэт был выслан из Петербурга с запрещением жить в столицах и университетских городах сроком на три года.

Проведя несколько месяцев у друзей в курском имении Сабынине, Бальмонт уехал за границу. Эпизод с "Маленьким султаном" дает нам возможность понять позицию поэта в революционном году.

я слышу знакомые звуки бальмонт

Бальмонт снова на родине, воодушевлен бурными событиями, пишет стихи, прославляющие рабочих, сотрудничает в большевистской газете "Новая жизнь".

В декабре, в дни московского восстания, он на улице, носит в кармане заряженный револьвер, пытается произносить речи перед студентами, чувствуя себя на стороне восставших. Бальмонт осознает, что после расстрела рабочих 9 января началась новая эра в истории России.

Увлеченность революцией у него была искренней, хотя, как показало будущее, и не глубокой. Боясь ареста и расправы, поэт в ночь на год спешно уезжает в Париж.

Там он выпустил два антиправительственных сборника -- "Стихотворения" и "Песни мстителя". Не жалуя всю романовскую династию, он особенно нападал на Николая II, называя его царем-висельником, трусом и убожеством. Естественно, что Бальмонт оказался на положении политического изгнанника и возвратился в Россию лишь в году, благодаря заступничеству влиятельных, причастных к литературе лиц, когда была объявлена политическая амнистия. Его торжественно встречала на Брестском вокзале московская интеллигенция.

Уже в первые годы двадцатого столетия Бальмонт серьезно заинтересовал Максима Горького. Живя еще в Нижнем Новгороде, М. Горький вступился в прессе за поэта, подвергавшегося нападкам критики.

Горькому нравились бальмонтовские стихи, в частности "Кузнец", "Альбатрос", "Воспоминание о вечере в Амстердаме". Осенью года в Крыму, в Ялте, Горький и Бальмонт впервые встретились.